Церковь российского генштаба: сеанс саморазоблачения

Московская Патриархия настолько освоилась в роли духовного ведомства российской армии, что, кажется, окончательно разучилась отличать церковные каноны от приказов Генерального штаба. Там, где некогда требовались богословская аргументация и знание Священного Предания, сегодня достаточно объявить территорию своей, несогласных — раскольниками, а их таинства — недействительными. Но военная логика, столь удобная для управления оккупированными территориями, плохо сочетается с православной экклезиологией. И когда Священный Синод пытается придать ей форму канонического постановления, получается не столько руководство для духовенства, сколько сеанс публичного саморазоблачения.

Синод против Книги правил

22 октября 2026 года Священный Синод Русской Православной Церкви утвердил «Указания по принятию из украинских раскольнических структур лиц, желающих присоединиться к Русской Православной Церкви» (журнал № 83). Документ примечательный не столько своим содержанием, сколько поразительной уверенностью, с которой его составители демонстрируют незнание того самого Священного Предания, хранителями которого себя провозглашают.

Казалось бы, если уж берёшься наставлять других в канонической грамотности, неплохо бы для начала самому ознакомиться с предметом. Тем более когда речь идёт не о частном мнении приходского священника, а об официальном постановлении Священного Синода. Но в Московской Патриархии, похоже, решили, что патриаршего благословения достаточно не только для издания документа, но и для освобождения его авторов от необходимости знать каноны.

Самое замечательное, что составители сами предоставили нам прекрасную возможность проверить их компетентность. Они не просто изложили своё отношение к Православной Церкви Украины, но и снабдили его конкретными предписаниями, позволяющими сопоставить московскую каноническую мудрость с действительным содержанием церковного Предания.

Что ж, воспользуемся этой возможностью. Откроем Книгу правил и посмотрим, насколько уверенно её толкуют те, кто, по всей видимости, рассчитывал, что никто этого не сделает.

Крещение, которое не прошло московскую регистрацию

Начнём с самого впечатляющего. Пункт 5.2 документа предписывает крестить заново всех, кто был крещён в ПЦУ, УПЦ КП или УАПЦ. Без различия обстоятельств, времени, личности совершителя и соблюдения православного чина. Основание одно: в этих структурах якобы отсутствует апостольская преемственность.

Уже здесь возникает подозрение, что составители несколько поспешили с изданием инструкции, не успев разобраться в предмете. Ведь апостольская преемственность священства и действительность Крещения — не одно и то же. Это известно всякому, кто хотя бы поверхностно знаком с православным учением о таинствах.

Например, сама Русская Православная Церковь допускает Крещение, совершённое мирянином в случае смертельной опасности. При соблюдении необходимых условий такое Крещение не повторяется, если человек остаётся жив. Выходит, отсутствие священного сана у совершителя само по себе ещё не делает Крещение недействительным. Почему же тогда непризнание сана священника ПЦУ должно автоматически лишать действительности совершённое им таинство? Вопрос, казалось бы, элементарный. Но, судя по документу, до его составителей он не дошёл.

Откроем Книгу правил. Седьмое правило II Вселенского Собора предписывает принимать ариан, македониан и некоторые другие группы через Миропомазание, не повторяя Крещения. Девяносто пятое правило Трулльского Собора подтверждает дифференцированный подход. Заметим: речь идёт о последователях учений, действительно расходившихся с православным вероисповеданием, а не о православных христианах, оказавшихся в юрисдикции, которую не признаёт Москва.

Разумеется, в православной традиции существовали различные способы принятия инославных, а признание ранее совершённого Крещения не всегда означало одинаковое понимание его сакраментального статуса. Но даже при этих оговорках остаётся очевидным: церковные каноны не знают универсальной формулы «нет признаваемой нами апостольской преемственности — значит, необходимо крестить заново». Такую формулу составителям пришлось бы ещё доказать. Вместо этого они просто объявили её канонической нормой.

Особенно занятен пункт 5.3. Если человек прежде был католиком или протестантом, а затем присоединился к ПЦУ, принимать его предписывается по правилам, относящимся к прежней конфессии. То есть Крещение, совершённое вне православного единства, при определённых условиях может учитываться. А Крещение, совершённое по православному чину, православным священнослужителем, исповедующим православную веру, — нет.

Получается удивительная картина: у католика больше шансов сохранить своё Крещение при переходе в РПЦ, чем у православного украинца. Московская Патриархия, кажется, изобрела новый критерий действительности таинств — степень административной благонадёжности их совершителя.

Но самое интересное впереди. Сорок седьмое Апостольское правило гласит:

«Епископ или пресвитер, аще по истине имеющаго Крещение вновь окрестит, или от нечестивых оскверненнаго не окрестит: да будет извержен».

Иными словами, повторное Крещение действительно крещённого человека — не безобидная пастырская предосторожность, а действие, за которое канон предусматривает извержение из сана. Конечно, чтобы применить это правило к конкретному случаю, необходимо установить действительность первоначального Крещения. Но именно этого московские указания и не делают. Они заменяют исследование безусловным административным предписанием. В результате Синод РПЦ требует от священников совершать действия, которые при действительности первоначального Крещения прямо подпадают под запрет Апостольского правила. И делает это, не представив в самом документе убедительного канонического обоснования его недействительности.

Стоит оценить изящество конструкции: церковная власть объявляет чужое Крещение недействительным, затем требует его повторения, а всякое возражение встречает ссылкой на собственное же объявление. Каноническая аргументация замыкается в идеальный круг, из которого предусмотрительно исключена необходимость что-либо доказывать. Но у этого круга есть одна неприятная особенность: он не отменяет 47-го Апостольского правила.

Поэтому составителям следовало бы прежде всего выяснить не то, кого ещё необходимо перекрестить, а не подвергают ли они собственное духовенство риску совершения канонически запрещённого действия. Ведь если первоначальное Крещение действительно, то вопрос об ответственности за его повторение возникает уже не перед украинскими «раскольниками», а перед самими авторами синодальной инструкции. И тогда возникает поистине замечательная ситуация: документ, призванный наставить духовенство в соблюдении канонов, может оказаться инструкцией по их нарушению.

Апостольская преемственность с московской пропиской

С Крещением разобрались. Теперь посмотрим, что московские канонисты приготовили для священнослужителей.

Пункт 4.2.2 предписывает принимать рукоположённых в украинских «раскольнических структурах» исключительно как мирян. Никаких священников и епископов там, следовательно, нет. Есть люди, которые по недоразумению носят облачения, совершают богослужения и считают себя духовенством. И всё потому, что Москва не признаёт их хиротоний.

Казалось бы, прежде чем делать столь категорическое заявление, следовало разобраться хотя бы в происхождении соответствующих епископских линий. Но исторические обстоятельства, судя по всему, лишь затрудняют работу составителей.

Возьмём Филарета Денисенко. Епископскую хиротонию он получил в 1962 году в Русской Православной Церкви. Впоследствии стал митрополитом Киевским, Патриаршим местоблюстителем и одним из кандидатов на Московский Патриарший престол в 1990 году. На протяжении десятилетий его архиерейское достоинство не вызывало у Москвы никаких сомнений. Затем произошёл церковный конфликт, последовали извержение из сана и отлучение, впоследствии оспоренные и пересмотренные Константинопольским Патриархатом. Правомерность этих решений — предмет серьёзного канонического спора. Но есть одна деталь, которую невозможно отменить никаким синодальным постановлением: исторический факт епископской хиротонии Филарета в самой РПЦ.

Можно спорить о том, сохранил ли изверженный архиерей право совершать хиротонии, каковы последствия его запрещения и имел ли Константинополь право восстановить его в достоинстве. Но всё это вопросы канонического статуса и полномочий. Они не равнозначны утверждению, будто соответствующей линии епископского преемства никогда не существовало.

Для понимания этой разницы не требуется докторской степени по каноническому праву. Достаточно различать исторический факт, сакраментальную действительность и каноническую правомочность. Три понятия, которые в московских указаниях с удивительной лёгкостью превращаются в одно.

Но Филаретом дело не ограничивается. Среди участников Объединительного собора 15 декабря 2018 года находились два действующих на тот момент архиерея Украинской Православной Церкви Московского Патриархата — митрополит Винницкий Симеон (Шостацкий) и митрополит Переяслав-Хмельницкий Александр (Драбинко). Оба получили епископские хиротонии в той самой церковной структуре, апостольскую преемственность которой Москва, надо полагать, пока ещё признаёт. И вот здесь московская каноническая мысль окончательно заходит в тупик. Эти два архиерея не нуждались ни в восстановлении епископского достоинства, ни в повторном рукоположении. Они участвовали в учреждении ПЦУ, будучи епископами, чьи хиротонии до того признавались Московским Патриархатом. Запрет в служении последовал уже после Объединительного собора.

Что же произошло с их апостольской преемственностью? Она исчезла в момент входа в Софийский собор? Испарилась при голосовании за Предстоятеля? Или прекратила существование после подписания соответствующего постановления Синода УПЦ?

Можно оспаривать каноническую правомерность их перехода, можно считать последовавшие запрещения обоснованными, но для утверждения, что они никогда не обладали действительным епископским достоинством, пришлось бы поставить под сомнение собственные хиротонии Московского Патриархата. А если их епископское достоинство было действительным, то от составителей указаний требуется объяснить, каким именно каноническим механизмом изменение юрисдикционной принадлежности превратило исторически бесспорную апостольскую преемственность в несуществующую.

Видимо, московская сакраментология предполагает, что благодать хиротонии обладает удивительной способностью самостоятельно покидать архиерея при пересечении административной границы. Остаётся выяснить, предусмотрена ли для неё процедура обратной регистрации.

Разумеется, история украинских церковных структур неоднородна. Самосвятские хиротонии УАПЦ 1921 года действительно ставят особые вопросы о преемственности. Но история УАПЦ не исчерпывается событиями 1921 года, а иерархия Киевского Патриархата имеет иное происхождение. Смешивать все эти линии в одну категорию и объявлять их одинаково лишёнными преемственности — не канонический анализ, а отказ от такового.

Обратимся теперь к I Вселенскому Собору. Его 8-е правило, посвящённое принятию новациан, предусматривает возможность сохранения их духовенства в клире при выполнении определённых условий. Собор, оказывается, не считал необходимым автоматически превращать всякого клирика отделившейся общины в мирянина. Это правило, конечно, не означает безусловного признания любых хиротоний вне церковного общения. Но оно вполне убедительно показывает, что древняя Церковь умела различать случаи и находить способы восстановления единства без обязательного отрицания ранее совершённого рукоположения.

У московских составителей всё гораздо проще. Если хиротонию не признаёт Московский Патриархат, значит, её нет. А если завтра церковные отношения изменятся и общение будет восстановлено? Окажется ли, что вчерашний мирянин вновь стал священником? Если да, то что именно изменилось — его хиротония или решение церковного начальства?

Вот здесь и обнаруживается подлинная богословская проблема документа. Каноническая власть действительно определяет право священнослужения, рассматривает нарушения и принимает решения о восстановлении церковного общения. Но она не является источником самого таинства Священства. Епископ не получает апостольскую преемственность из канцелярии, а церковная юрисдикция не представляет собой лицензию на обладание благодатью.

Тем более что ПЦУ уже находится в евхаристическом общении с Константинопольским, Александрийским Патриархатами, Элладской и Кипрской Церквами. Следовательно, вопрос о её иерархии нельзя разрешить простым заявлением одной из Поместных Церквей, будто никакой иерархии не существует. Перед нами межправославный канонический спор, в котором Москва является стороной, а не верховной судебной инстанцией.

Но московские указания исходят из иной логики. Сначала административное непризнание превращается в отрицание священного сана, затем отрицание сана используется для обоснования недействительности таинств. А недействительность таинств, в свою очередь, должна подтвердить правоту первоначального административного непризнания. Система безупречна — при условии, что никто не задаёт вопросов.

Остаётся лишь выразить сожаление, что отцы Вселенских Соборов не догадались сформулировать столь удобный принцип: апостольская преемственность существует ровно до тех пор, пока её признаёт Московская Патриархия.

Впрочем, апостолы, насколько известно, не учреждали лицензионного отдела при будущем патриаршем управлении.

Каноническая территория, которая заканчивается там, где начинается московский интерес

Теперь обратимся к географии. Оказывается, и она имеет непосредственное отношение к спасению души. В третьем разделе указаний священникам предлагается объяснять украинцам: «Находясь на канонической территории Русской Православной Церкви, вы можете быть в полноте церковного общения только в единстве с ней». Прекрасная формула, особенно если не задаваться вопросом, кто именно установил принадлежность Украины к Московскому Патриархату и почему это утверждение должно считаться бесспорным.

Напомним, что в 2018 году Константинопольский Патриархат пересмотрел каноническую оценку акта 1686 года, восстановил свою юрисдикционную компетенцию в отношении Киевской митрополии и впоследствии предоставил Православной Церкви Украины автокефалию. Москва с этим не согласилась. Следовательно, мы имеем дело с межправославным каноническим спором. Но составители указаний предпочли поступить проще: объявили позицию одной из сторон окончательным решением вопроса.

Действительно, зачем утруждать себя исследованием исторических документов и канонических прецедентов, если можно просто сообщить верующим, что они находятся на вашей территории?

Впрочем, допустим на минуту, что московская трактовка канонических границ совершенно верна. Даже в этом случае из территориальной принадлежности не следует, что полнота церковного общения тождественна подчинению Московскому Патриарху. Православная Церковь не исповедует единую всемирную административную юрисдикцию. Её единство осуществляется в православной вере, таинствах и общении Поместных Церквей. Каноническая территория служит упорядочению церковной жизни. Она не является частной собственностью патриарха и уж тем более не представляет собой область исключительного действия благодати.

Но самое интересное начинается, когда мы предлагаем применить территориальный принцип к самой Русской Православной Церкви. Второе правило II Вселенского Собора запрещает епископам распространять свою власть за пределы установленных церковных областей. Восьмое правило III Вселенского Собора защищает самостоятельность Кипрской Церкви от чужих юрисдикционных притязаний. Казалось бы, принципы достаточно ясны: церковные границы существуют не для того, чтобы каждый влиятельный патриарх мог передвигать их по собственному усмотрению.

И что же делает Москва?

29 декабря 2021 года Священный Синод РПЦ учреждает Патриарший экзархат Африки, включающий две епархии на территории Александрийского Патриархата. Одновременно под московскую юрисдикцию принимаются 102 клирика Александрийской Церкви. Да-да, той самой Александрийской Церкви, каноническая территория которой существовала задолго до появления Московского Патриархата.

Причиной такого решения стало признание Александрийским Патриархом Феодором автокефалии ПЦУ. Москва сочла это вступлением в раскол и объявила необходимым предоставить каноническую защиту африканским священнослужителям, не согласным со своим Предстоятелем.

И вот здесь московская каноническая география приобретает совершенно удивительные свойства. Когда Константинополь действует в Украине, это нарушение чужой канонической территории. Когда Москва учреждает собственные епархии в Африке, это уже не нарушение территории, а забота о православных верующих.

В Украине церковная община не может самостоятельно определить свою юрисдикционную принадлежность, поскольку находится на «канонической территории Русской Православной Церкви». В Африке же несогласие священнослужителей с решением Александрийского Патриарха оказывается достаточным основанием для их перехода под власть Москвы.

Впрочем, Московский Синод предусмотрительно заявил, что учреждение экзархата вовсе не означает притязаний на каноническую территорию Александрии. Всего лишь создаются московские епархии, назначаются московские архиереи и принимаются приходы, ранее находившиеся в Александрийском Патриархате. Но никаких притязаний, разумеется, нет. Остаётся предположить, что нарушение канонической территории определяется не фактом учреждения параллельной юрисдикции, а тем, кто именно её учреждает.

Александрийский Патриархат, в отличие от Москвы, не оценил этого тонкого различия и прямо назвал учреждение экзархата вторжением в собственные канонические пределы.

Разумеется, у московских канонистов найдётся объяснение. Они скажут, что Александрийский Патриарх вступил в общение с раскольниками, а потому возникли исключительные обстоятельства. Но тогда следует предъявить канон, разрешающий одной Поместной Церкви учреждать параллельную иерархию на территории другой в наказание за её решение о церковном общении.

Если такой канон существует, хотелось бы наконец его прочитать. Если же его нет, то почему исключительные обстоятельства, на которые ссылается Москва, должны обладать большей канонической силой, чем обстоятельства, на которые ссылается Константинополь? Ведь именно так и проверяется последовательность канонического мышления: правило должно оставаться правилом независимо от того, кому оно сегодня выгодно.

Особенно показательно, что вопрос о канонической территории приобретает у Московского Патриархата удивительную гибкость не только в Африке, но и в самой Украине. На фоне российской военной оккупации Москва принимала решения о непосредственном подчинении себе украинских епархий, прежде находившихся в составе Украинской Православной Церкви.

Здесь уместно напомнить ещё одну простую вещь: канонические границы не передвигаются автоматически вслед за линией фронта. Епископская кафедра не становится собственностью другой патриархии только потому, что в городе сменилась военная администрация. Семнадцатое правило IV Вселенского Собора действительно предусматривает учёт изменений гражданского устройства при определении церковного порядка, но из него невозможно вывести право присваивать епархии на основании военной оккупации — тем более когда речь идёт не о мирном изменении государственного устройства, а о вооружённом захвате территории. И потому возникает вопрос, который составителям московских указаний следовало бы задать самим себе: если каноническая территория столь священна и неприкосновенна, почему её границы оказываются незыблемыми исключительно там, где это удобно Москве?

Похоже, Московская Патриархия разработала собственную версию церковной географии. В ней каноническая территория напоминает резину: при необходимости она растягивается до Африки, а при необходимости сжимается до границ, определяемых российской армией.

И всё это, конечно же, во имя «строгого соблюдения священных канонов».

Церковнославянский как условие спасения

После столь своеобразного толкования канонической географии московские законодатели переходят к вопросам богослужения. И здесь нас ожидает новое открытие. Пункт 4.1.2 предписывает, что общины, переходящие в РПЦ, не вправе требовать особого богослужебного порядка, а само «богослужение должно совершаться на общем для всей канонической территории Русской Православной Церкви церковнославянском языке». Оказывается, у православного богослужения есть не только каноническая территория, но и обязательный язык — причём настолько обязательный, что даже община, исповедующая православную веру и желающая присоединиться к Московскому Патриархату, не может рассчитывать на сохранение украинского языка.

Хотелось бы, конечно, узнать, какой именно Вселенский Собор постановил, что церковнославянский язык является необходимым условием православного богослужения. Или хотя бы какой святой отец сформулировал соответствующий догмат. Боюсь, поиски окажутся безуспешными.

Зато в Деяниях апостолов можно обнаружить прямо противоположную картину. В день Пятидесятницы Святой Дух сошёл на апостолов, и они заговорили на разных языках, так что каждый слышал благовестие на своём наречии (Деян. 2:6–11). Судя по московским указаниям, это было весьма рискованное литургическое нововведение. Апостолам, вероятно, следовало дождаться утверждения единого богослужебного языка. Апостол Павел также, по-видимому, не был знаком с современными московскими требованиями. Иначе вряд ли написал бы коринфянам, что предпочитает сказать в церкви пять понятных слов, нежели десять тысяч на непонятном языке (1 Кор. 14:19).

Но особую прелесть этому предписанию придаёт история самого церковнославянского языка. Святые Кирилл и Мефодий отстаивали право славянских народов слышать Священное Писание и совершать богослужение на понятном им языке. Их миссия стала одним из наиболее выдающихся примеров христианского преодоления языковой исключительности. И вот спустя более тысячелетия Московская Патриархия решила почтить память славянских просветителей запретом на использование украинского языка в богослужении присоединяющихся общин.

Трудно придумать более изящный способ продемонстрировать непонимание собственного церковного наследия.

Впрочем, дело не только в Кирилле и Мефодии. Составители указаний, кажется, не слишком хорошо знакомы и с современной практикой собственной Церкви. В Японской Православной Церкви, обладающей автономией в составе Московского Патриархата, богослужение совершается на японском языке, в церковной жизни православных Молдовы используется румынский язык, а в зарубежных приходах русской церковной традиции богослужения совершаются также на английском и других местных языках. Следовательно, утверждение об обязательном церковнославянском языке как общем для всей канонической территории РПЦ не выдерживает проверки практикой самой РПЦ.

Но почему же тогда украинцам предписывается то, чего не требуют от японцев? Неужели украинский язык обладает какими-то особыми свойствами, препятствующими действию благодати? Или украинская анафора становится менее православной, чем японская? Возможно, составителям известны новые открытия в области сакраментальной лингвистики, пока не получившие распространения в богословской науке.

Конечно, епархиальный архиерей вправе устанавливать богослужебный порядок в своей епархии. Никто не оспаривает дисциплинарную компетенцию церковной власти. Но именно поэтому следует различать церковную дисциплину и догматические условия единства.

Можно предпочитать церковнославянский язык, можно сохранять его как важную часть литургического наследия, можно даже установить его обязательное употребление в определённых общинах, но нельзя выдавать подобное административное решение за требование православного вероучения. Тем более что язык богослужения не является критерием действительности таинств. Евхаристия не становится более действенной оттого, что священник произносит установительные слова на церковнославянском, а не на украинском, греческом или арабском языке. Поэтому требование отказаться от украинского языка обнаруживает прежде всего культурно-административную, а не богословскую природу.

И здесь снова возникает знакомая нам подмена. Вместо единства веры предлагается единообразие богослужебной практики. Вместо кафоличности — унификация. Вместо уважения к церковной традиции народа — обязательное подчинение культурной норме, установленной московским церковным начальством. Можно было бы понять такое требование, если бы речь шла об определённых богослужебных злоупотреблениях или нарушениях православного чина. Но документ предписывает именно язык, не объясняя, каким образом его изменение связано с восстановлением церковного единства. Получается, что для присоединения к Русской Православной Церкви недостаточно исповедовать православную веру, признавать Вселенские Соборы и принимать её иерархию — необходимо ещё отказаться от права молиться на украинском.

Остаётся лишь дождаться, когда Московская Патриархия дополнит Символ веры новым членом: «Верую во един церковнославянский язык». Впрочем, после синодальных указаний от 22 октября 2026 года это уже не кажется совершенно невероятным.

Исповедь с проверкой социальных сетей

Но на этом московская забота о «чистоте православия» не заканчивается. Разобравшись с Крещением, апостольской преемственностью, каноническими границами и языком богослужения, составители указаний наконец добрались до самого сокровенного — истории публикаций будущего прихожанина.

Согласно пункту 4.3.1, при принятии мирянина необходимо выяснить его прежнюю деятельность, в том числе «распространение антиканонических материалов, публичные высказывания, участие в акциях против Церкви и т.п.». Пункт 4.1.1 предлагает дополнительно обращать внимание на тех, кто распространял «клеветнические или оскорбительные сведения о канонической Православной Церкви», участвовал в захватах храмов либо активно поддерживал такие действия в социальных сетях и медиа.

Сразу оговоримся: насилие, незаконное присвоение имущества и сознательная клевета действительно могут быть предметом церковного разбирательства. Но какое отношение к этим поступкам имеют неопределённые «антиканонические материалы» и «публичные высказывания»? Что именно следует считать антиканоническим материалом? Историческое исследование обстоятельств передачи Киевской митрополии в 1686 году? Публикацию в защиту апелляционных полномочий Константинопольского Патриарха? Критику учреждения Московского экзархата в Африке? Или, возможно, само 8-е правило III Вселенского Собора, если его содержание оказывается неудобным для современной московской церковной политики?

Указания предусмотрительно не содержат определения. Очевидно, предполагается, что священник самостоятельно отличит каноническое заблуждение от канонической истины. Правда, после знакомства с богословским уровнем самого синодального документа уверенность в успехе такого предприятия несколько ослабевает.

Впрочем, составители пошли ещё дальше. Пункт 4.1.4 предусматривает индивидуальное письменное отречение от прежних заблуждений для тех, кто ранее выступал против «канонической Церкви». В отдельных обстоятельствах допускается устное отречение, если публичность может причинить человеку вред. 

Прекрасно! Теперь для восстановления церковного общения может оказаться недостаточно исповедовать православную веру и выразить желание принадлежать к соответствующей церковной общине: необходимо ещё пересмотреть свою прежнюю публицистическую деятельность и, возможно, письменно отказаться от собственных суждений.

В древней Церкви от человека требовали отречения от ереси. В современной Московской Патриархии появляется возможность требовать отречения от публикаций в Facebook. Это, несомненно, значительный вклад в развитие православной догматики. К арианству, несторианству и монофизитству, по-видимому, добавилась новая ересь — критическое отношение к Московскому Патриархату.

Разумеется, можно возразить, что речь идёт не о любом несогласии, а о конкретных действиях против Церкви. Но именно здесь и обнаруживается проблема: составители не проводят ясной границы между преступлением, нравственным проступком, каноническим нарушением и публичной критикой церковной администрации. 

Между тем эти различия имеют принципиальное значение. Церковь вправе требовать покаяния в грехе. Но для этого необходимо установить, в чём именно заключается грех. Если человек распространил заведомую клевету, следует доказать ложность соответствующих утверждений; если участвовал в насилии — установить конкретные обстоятельства его участия; если нарушил церковную дисциплину — указать соответствующую норму и определить характер нарушения. Однако публичное оспаривание решений Московского Патриархата само по себе ещё не является ни ересью, ни грехом, ни каноническим преступлением. Иначе пришлось бы признать, что апостол Павел совершил нечто предосудительное, когда публично противостал апостолу Петру в Антиохии (Гал. 2:11). Ведь он не просто выразил несогласие с церковным руководителем, но и оставил об этом письменное свидетельство, впоследствии вошедшее в Священное Писание. По московским критериям такой поступок вполне мог бы потребовать отдельного канонического дознания.

Конечно, сравнение намеренно иронично. Но принцип вполне серьёзен: церковная власть не обладает догматической непогрешимостью в каждом своём административном решении, а несогласие с ней не равнозначно отпадению от Церкви. Более того, каноническое право существует в том числе для ограничения произвола самой церковной власти — оно устанавливает процедуры рассмотрения обвинений, разграничивает компетенцию церковных органов и защищает верующих от произвольных наказаний.

Второй Вселенский Собор в своём 6-м правиле уделяет особое внимание порядку предъявления обвинений против епископов. Девятое правило IV Вселенского Собора предусматривает церковные способы разрешения споров. Конечно, эти правила относятся к определённым категориям дел и не могут механически переноситься на процедуру принятия мирян, но они свидетельствуют о принципе, который составители московских указаний, похоже, не считают особенно важным: церковное обвинение требует установленных оснований и надлежащего рассмотрения. В новых же указаниях понятие «антиканонических материалов» оставлено настолько неопределённым, что при желании под него можно подвести практически любую аргументированную критику Московского Патриархата.

Особенно неприятный оттенок эта процедура приобретает в условиях российско-украинской войны. Человеку предлагается сообщить представителю церковной структуры, тесно связанной с государством-агрессором, сведения о своей прежней общественной деятельности, политически чувствительных высказываниях и участии в церковных конфликтах. Сам документ не устанавливает передачи таких сведений государственным органам, и утверждать обратное без доказательств было бы недобросовестно, но отсутствие ясных гарантий конфиденциальности и критериев оценки создаёт вполне очевидные риски.

Причём составители сами признают возможность неблагоприятных последствий публичного отречения, разрешая в отдельных случаях заменить его устным. Следовательно, они понимают, что церковные решения и публичные заявления способны затрагивать безопасность человека. Тем удивительнее, что аналогичной осторожности не проявлено при определении объёма сведений, которые предлагается собирать о его прошлом.

Получается весьма своеобразная пастырская забота: прежде чем принять человека в церковное общение, необходимо выяснить, что он писал, кого поддерживал и насколько правильно оценивал деятельность Московской Патриархии. Возможно, следующим этапом развития этой практики станет обязательная проверка истории поисковых запросов, ведь нельзя исключать, что будущий прихожанин когда-нибудь интересовался содержанием Томоса об автокефалии или, что ещё опаснее, самостоятельно (!) читал каноны Вселенских Соборов.

Но за всей этой почти комической бюрократией скрывается серьёзная экклезиологическая подмена. Покаяние — это обращение человека к Богу, а не процедура подтверждения лояльности церковному учреждению, исповедание православной веры — не присяга на верность каждому постановлению Синода, а восстановление церковного общения — не награда за отказ от критического мышления. Когда церковная администрация перестаёт различать собственные интересы и интересы Церкви, она неизбежно начинает воспринимать критику себя как выступление против православия, а затем обнаруживает, что для защиты церковного единства ей необходимы письменные отречения, проверки публикаций и специальные инструкции по выявлению неблагонадёжных прихожан. В результате вместо канонического права возникает административная идеология, в которой верность Христу всё настойчивее измеряется степенью послушания церковному начальству.

И здесь следует напомнить составителям указаний одну простую истину: Церковь — не синоним Московской Патриархии. А критика Московской Патриархии — ещё не преступление против Церкви.

Впрочем, если бы авторы документа действительно усвоили это различие, им, вероятно, пришлось бы переписать значительную часть собственных указаний.

Каноническое невежество как синодальная добродетель

Итак, перед нами документ, авторы которого взялись учить православных христиан церковным канонам, предварительно освободив себя от необходимости понимать их содержание. Они смешали действительность Крещения с каноническим статусом священнослужителя, апостольскую преемственность — с административной принадлежностью, церковное единство — с подчинением Московскому Патриарху, а покаяние — с письменным отказом от неудобных высказываний. И всё это не в частной публикации какого-нибудь ревностного церковного маргинала, а в официальном постановлении Священного Синода.

То, что каноническая грамотность некогда уважаемой в мировом православии Церкви сильно обветшала, констатировал ещё диакон Андрей Кураев, когда комментировал жалкую потугу канонически обосновать его извержение из сана. Но то, что мы видим сейчас, — просто приговор Московской Патриархии. Видимо, от них убежали уже даже самые верные кадры, которые хоть сколько-то знали церковное право и догматику. Впрочем, почему убежали? От них ведь церковная власть сама избавилась, добровольно отправив себя в дремучее Средневековье.

И именно здесь обнаруживается главная проблема. Московская Патриархия уже давно претендует на роль последнего оплота канонического православия. Она охотно раздаёт обвинения в расколе, поучает другие Поместные Церкви и требует от окружающих неукоснительного соблюдения канонов. Но стоит применить те же каноны к её собственным решениям, как выясняется, что принципы неожиданно становятся гибкими, исключения — безграничными, а административная целесообразность — убедительнее соборного Предания.

В Украине каноническая территория неприкосновенна. В Африке — вполне преодолима. Чужие хиротонии недействительны, даже если их совершили собственные архиереи. Чужое Крещение необходимо повторять, хотя каноны запрещают повторение истинного Крещения. Украинский язык несовместим с установленным богослужебным порядком, хотя японский и румынский никаких затруднений не вызывают. А критика церковной администрации становится поводом для покаянного отречения. Всё это было бы забавно, если бы не касалось таинств, человеческих судеб и самого понимания природы Церкви.

История христианства знает немало епископов, служивших завоевателям, патриархов, оправдывавших насилие, и церковных учреждений, благословлявших преступления. Историк может объяснить обстоятельства их поступков, хотя это вовсе не означает их оправдания. Но существует особый род позора, от которого не спасают ни политические обстоятельства, ни ссылки на послушание, ни даже патриаршее достоинство, — воинствующее невежество, возведённое в ранг церковного постановления.

Можно быть оккупантами, можно благословлять людоедство, можно превратить церковную кафедру в трибуну военной пропаганды. Но если уж вы взялись оправдывать всё это Священным Преданием, извольте хотя бы знать его. От вас никто не требует святости — судя по всему, это было бы чрезмерным ожиданием. Но элементарная богословская грамотность? Неужели и она стала непосильным бременем?

Злодейство — нравственное преступление. Невежество, выдаваемое за каноническую мудрость, — ещё и профессиональное банкротство. И если первое когда-нибудь станет предметом исторического суда, то для установления второго достаточно открыть Книгу правил.

В конце концов, даже от сатанистов, решивших написать руководство по православному каноническому праву, следовало бы ожидать хотя бы знакомства с предметом.

И потому главный вопрос к Московской Патриархии уже не в том, почему она позволяет себе судить о благодати в чужих церквах. Вопрос гораздо прозаичнее: кто позволил людям, столь уверенно распоряжающимся чужими таинствами, настолько плохо знать собственные каноны?

Бр. Эргатис Иконикос