Ортодоксия, ортомистерия, ортопраксия: три признака полноты православия

Что именно позволяет назвать человека, общину или Церковь православными? На первый взгляд ответ очевиден: православным является тот, кто принадлежит к Православной Церкви и исповедует православное вероучение. Однако уже история самой Церкви показывает, что такое определение является необходимым, но недостаточным.

Можно безупречно знать Символ веры и в то же время жить вопреки тому, что он означает. Можно регулярно участвовать в богослужениях и относиться к Евхаристии почти как к обязательному религиозному ритуалу. Наконец, можно много говорить о любви и добрых делах, но при этом произвольно относиться к вероучению Церкви и её таинственной жизни.

Христианская традиция не знает такого разделения. Вера, таинство и жизнь в ней взаимосвязаны. Поэтому, если попытаться максимально кратко сформулировать признаки православия, их можно свести по меньшей мере к трём: ортодоксии — истинной вере, ортомистерии — истинным таинствам* и ортопраксии — подлинной христианской жизни.

Эти три критерия не конкурируют между собой. Напротив, каждый из них проверяет и подтверждает два других.

* Первый и третий термины давно существуют в богословском языке. Ортомистерия в этом тексте является рабочим неологизмом, образованным по той же модели: от греческих orthos — правильный, истинный — и mysterion — таинство. Речь идёт не о названии отдельного «правильного таинства», а о правильности и подлинности таинственной жизни Церкви как таковой.

Истинная вера: православие начинается с ортодоксии

Само слово православие является традиционным переводом греческого orthodoxia — правильного мнения, правильного славления или правильного исповедания. Поэтому нет смысла преуменьшать значение догматики: христианство с самого начала было не только образом жизни, но и утверждением об определённой реальности, открывшейся человечеству свыше.

Христос — не просто нравственный учитель, а воплотившийся Сын Божий. Бог есть Троица. Христос действительно воскрес. Человек призван к воскресению и жизни с Богом. Евхаристия — не просто символическое воспоминание о Тайной вечере. Все эти утверждения имеют конкретное содержание, и изменение этого содержания изменяет само христианство.

Уже в Новом Завете существует отчётливое понимание того, что вера имеет определённое содержание, которое Церковь получает, хранит и передаёт:

«Подвизаться за веру, однажды преданную святым» (Иуд. 1:3).

Формула «однажды преданная» здесь особенно важна. Христианская вера не конструируется каждым поколением заново в соответствии с культурной модой или философскими потребностями современности. Именно из этого апостольского принципа позднее вырастает понятие Предания, сконцентрированное в вероисповедных формулах Вселенских Соборов и сформулированное в догматических трудах отцов Церкви.

Но ортодоксия — это не механическое повторение правильных формул. Митрополит Каллист Уэр, один из наиболее известных православных богословов XX–XXI веков, писал:

«Вера — это не предположение, что нечто может быть истинным, а уверенность в том, что Кто-то есть»¹.

Для Уэра христианская вера принципиально персональна: это не только согласие с определённым набором утверждений, но доверие Богу и встреча с Ним. В то же время эта встреча не делает догматы ненужными. Напротив, догматы устанавливают, о каком именно Боге говорит Церковь и что она утверждает о Его отношении к человеку.

Поэтому фраза «главное — быть хорошим человеком, а во что именно верить, не так важно» с православной точки зрения является неверной. Христианская этика вырастает из определённого видения Бога и человека. Если Христос — просто выдающийся нравственный учитель, это одна религия. Если Он — воплотившийся Логос и Сын Божий — совершенно другая.

Итак, первым признаком православия остаётся истинное исповедание веры Церкви. Но сама по себе догматическая правильность ещё не делает христианскую жизнь полной: она является началом, а не завершением христианской жизни.

Истинные таинства: православие имеет мистическую составляющую

Христианство возникло не как философская школа и не как сообщество людей, объединённых одинаковыми взглядами. С самого начала Церковь была общиной крещения, молитвы, возложения рук и Евхаристии. Именно поэтому между ортодоксией и ортопраксией существует ещё одно измерение, которое легко утратить, если рассматривать христианство лишь как сочетание вероучения и морали. Это таинственная жизнь Церкви. Для её обозначения здесь и предлагается термин ортомистерия.

Речь идёт не просто о том, что в определённой общине совершаются обряды, называемые крещением, миропомазанием или Евхаристией. Ортомистерия предполагает подлинность церковной таинственной жизни: таинства совершаются Церковью, в полноте её веры, в апостольском преемстве и обеспечивают мистическое участие человека в жизни Христа.

Это хорошо видно уже во II веке. Святой Игнатий Антиохийский, полемизируя с теми, кто отрицал реальность воплощения Христа, писал:

«Они удаляются от Евхаристии и молитвы, потому что не признают Евхаристию плотью Спасителя нашего Иисуса Христа»².

Для Игнатия вопрос о Евхаристии был непосредственно связан с вопросом о Христе. Если Бог действительно стал человеком, если Христос имел настоящее тело, действительно умер и воскрес, тогда материальный мир может стать носителем благодати. Вода крещения, миро миропомазания, хлеб и вино Евхаристии перестают быть лишь педагогическими символами. Именно поэтому таинственная жизнь не является дополнением к православной вере: она является её мистической актуализацией.

Для православного богословия Евхаристия — не театрализованная реконструкция Тайной вечери и не психологический способ вспомнить Христа. Она принадлежит к самой природе Церкви. Поэтому современная православная евхаристическая экклезиология, в частности в трудах митрополита Иоанна Зизиуласа, подчёркивает: Церковь наиболее полно являет себя именно как евхаристическое собрание. Зизиулас даже сформулировал эту взаимозависимость кратким тезисом:

«Церковь совершает Евхаристию и одновременно сама конституируется ею»³.

Эту же мысль особенно последовательно развивал протопресвитер Александр Шмеман, для которого Евхаристия не была одним из многих церковных обрядов, существующих наряду с другими. Она являет саму Церковь и тот образ бытия, к которому призвана христианская община:

«Евхаристия — не “одно из таинств” и не одно из богослужений, но само явление и осуществление Церкви во всей её силе, святости и полноте»⁴.

В другом тексте Шмеман раскрывает тот же принцип уже с точки зрения жизни человека:

«Евхаристия — “благодарение” — есть само содержание искупленной жизни, сама реальность Царства как “радости и мира во Святом Духе”»⁵.

Таинство, таким образом, не только совершается внутри Церкви, но вводит человека в иной образ существования. Именно в этом смысле ортомистерия не может быть сведена к формальной правильности обряда — хотя и она крайне необходима.

Отсюда возникает важный критерий, который часто выпадает из современных дискуссий о православности. Недостаточно спросить, называет ли определённое сообщество себя православным или использует православную терминологию. Необходимо также спросить, существует ли в нём подлинная церковная и таинственная жизнь, преемство апостольского служения и действительная Евхаристия Церкви.

В то же время и здесь возможна другая крайность: сделать сам факт участия в таинствах своего рода автоматической гарантией православности. Крещение может быть принято, но человек может практически не реализовывать его. К Евхаристии можно приступать регулярно, но при этом оставаться равнодушным к её мистической составляющей. Кроме того, даже глубокое переживание таинства утрачивает свою подлинность, если человек в отношении к ближним не проявляет любви. Сам Каллист Уэр замечал, что таинство может быть принято, однако без веры его плоды не проявятся в жизни человека⁶.

Здесь уместна и мысль католического богослова Ганса Урса фон Бальтазара об онтологических последствиях святого причастия:

«Ты можешь лишь принять Его, чтобы Он мог преобразить тебя в Себя»⁷.

Таинство, следовательно, направлено не только на мистическое переживание встречи со Христом, но и на преображение человека. В этой точке ортомистерия неизбежно переходит в ортопраксию.

Поэтому вторым критерием православия является подлинная таинственная жизнь Церкви, но и она неизбежно ведёт к третьему.

Истинные поступки: ортопраксия как проверка веры

Термин ортопраксия в православной среде употребляется значительно реже слова ортодоксия, однако сама идея проходит через весь Новый Завет. Апостол Иаков формулирует её почти без возможности двоякого толкования:

«Так и вера, если не имеет дел, мертва сама по себе» (Иак. 2:17).

Это не противопоставление веры и дел. Напротив, для апостола дело является видимым проявлением того, что вера действительно существует. Немного далее он даже замечает, что вера Авраама «содействовала делам его» и через них достигала своей полноты.

Отсюда следует неприятный, но вполне евангельский вывод: догматически правильная вера сама по себе ещё не свидетельствует о духовной правоте человека. Апостол Иаков намеренно заостряет аргумент:

«Ты веруешь, что Бог един: хорошо делаешь; и бесы веруют, и трепещут» (Иак. 2:19).

Итак, ортодоксия без ортопраксии возможна как интеллектуальное состояние. Можно правильно отвечать на богословские вопросы и при этом оставаться далёким от христианского образа жизни.

Отец Александр Мень, комментируя Послание апостола Иакова, фактически формулирует эту проблему языком ортопраксии:

«Теоретическая уверенность в истинах Откровения не является подлинной верой. Вера без “дел” мертва, а “дела” — это служение ближним»⁸.

Это важное уточнение: сама правильность убеждений ещё не тождественна полноте христианской веры. Можно правильно говорить о Боге и одновременно своими поступками отрицать практические последствия того, что исповедуется.

Румынский православный богослов Думитру Станилоаэ писал об этой связи:

«Любовь, которую мы проявляем, пользуясь вещами как дарами, должна быть направлена не только к Богу, но и к нашим ближним, чтобы мы могли обрести любовь к ним и общение с ними»⁹.

Для Станилоаэ любовь — не сентиментальная надстройка над догматикой. Она непосредственно связана с самим образом бытия Бога как Троицы и потому должна становиться образом существования человека. В его богословии общение с Богом невозможно полностью отделить от общения с другим человеком.

Иными словами, если ортомистерия — это переживание любви к Богу, тогда ортопраксия является проявлением любви к ближнему.

Ещё дальше эту логику можно проследить у Ганса Урса фон Бальтазара, который формулирует принцип:

«Внутреннюю реальность любви можно познать только любовью»¹⁰.

Это означает, что любовь в христианстве не может оставаться лишь предметом правильного богословского утверждения. Если Бог познаётся как любовь, ответ человека также должен принять форму любви. У Бальтазара Божье слово является не просто theo-logical, но и theo-pragmatic: Бог не только сообщает человеку истину о Себе, но действует по отношению к нему. Поэтому и ответ на Откровение не может оставаться сугубо интеллектуальным.

Именно поэтому православная ортопраксия — это не механическое соблюдение набора бытовых правил. Она значительно шире вопросов поста, формы одежды или дисциплины поведения в храме. Её критериями Евангелие называет любовь, милосердие, правдивость, прощение, отказ от лицемерия, помощь слабому, защиту обиженного, способность увидеть в другом человеке ближнего. Христос в 25-й главе Евангелия от Матфея даже описывает Страшный суд прежде всего через отношение человека к голодному, жаждущему, страннику, больному и заключённому.

Поэтому невозможно всерьёз утверждать чью-либо православность лишь на основании догматической или мистериальной правильности, если эта правильность не порождает хотя бы стремления к евангельскому образу жизни.

Это, пожалуй, один из самых непопулярных критериев, потому что его гораздо легче применять к другим, чем к себе.

Что происходит, когда одного элемента не хватает

Предложенная триада имеет смысл именно потому, что ни один из трёх критериев не работает полноценно отдельно.

Ортодоксия без ортомистерии легко превращается в религиозную идеологию. Человек может безупречно знать догматы, спорить о канонах и обличать ереси, но Церковь для него фактически остаётся сообществом людей с правильными взглядами.

Ортомистерия без ортодоксии утрачивает собственное содержание, потому что невозможно отделить таинство от веры Церкви, которая его совершает. Евхаристия имеет смысл именно потому, что Церковь определённым образом понимает Христа, Воплощение, Церковь и спасение.

Ортомистерия без ортопраксии рискует превратиться в ритуализм или даже своеобразное магическое отношение к таинствам: человек крещён, причащается, соблюдает церковный календарь и при этом не видит противоречия между своей религиозной жизнью и поведением, прямо противоположным Евангелию. Мистические переживания в таком контексте становятся формой духовного заблуждения — прелести, поскольку не подкрепляются любовью к ближнему, а следовательно, дезавуируют действительность и действенность самого мистического опыта.

Ортопраксия без ортодоксии и ортомистерии, в свою очередь, может быть прекрасной этической системой, гуманизмом или даже героическим служением людям. Но сама по себе она ещё не делает человека учеником Иисуса Христа и носителем Святого Духа.

Наконец, особенно показательна комбинация ортодоксии и ортомистерии без ортопраксии. Формально здесь как будто присутствует почти всё: правильное исповедание веры, церковная принадлежность, крещение, Евхаристия, литургичность. Однако именно к такому типу религиозности постоянно обращена евангельская критика лицемерия: внешняя правильность не оправдывает жизнь, противоречащую тому, что человек исповедует и совершает.

Три критерия вместо одного

В церковных дискуссиях православность слишком часто пытаются определить по одному признаку. Православный, потому что принадлежит к правильной юрисдикции. Православный, потому что правильно исповедует догматы. Православный, потому что причащается в канонической Церкви. Или, наоборот, православный, потому что является хорошим человеком и живёт «по-христиански». Каждое из этих утверждений содержит часть истины, но ни одно не является достаточным само по себе.

Православие предполагает ортодоксию, потому что христианство делает конкретные утверждения о Боге, Христе, человеке и спасении. Оно предполагает ортомистерию, потому что христианство является не только мировоззрением, но жизнью в Церкви и участием в её таинствах. И оно предполагает ортопраксию, потому что вера, которая никак не проявляется в отношении человека к Богу, ближнему и миру, по словам апостола Иакова, остаётся мёртвой.

Поэтому православность можно описать как единство истинной веры, подлинной таинственной жизни и подлинной повседневной жизни по Евангелию. Или ещё короче: ортодоксия — во что мы верим; ортомистерия — чем мы живём в Церкви; ортопраксия — как мы живём за стенами храма.

При этом такая триада гораздо полезнее не как инструмент определения того, кто вокруг нас «достаточно православен», а как способ проверки собственного христианства. Действительно ли мы сохраняем веру, которую получили? Действительно ли глубоко переживаем таинства, в которых участвуем? И можно ли по нашим поступкам узнать Евангелие, которое мы исповедуем?

Если один из ответов постоянно остаётся отрицательным, проблема уже не в терминологии. Проблема — в отсутствии православия.

Литература

1. Kallistos Ware, The Orthodox Way, revised ed., St Vladimir’s Seminary Press, 1995, p. 16.
2. Ignatius of Antioch, The Epistle to the Smyrnaeans, 7.1.
3. John D. Zizioulas, “The Ecclesiological Presuppositions of the Holy Eucharist,” Nicolaus 10, no. 1 (1982): 333–349.
4. Alexander Schmemann, “Theology and Eucharist,” St Vladimir’s Seminary Quarterly 5, no. 4 (1961): 10–23.
5. Alexander Schmemann, The Eucharist: Sacrament of the Kingdom, trans. Paul Kachur (Crestwood, NY: St Vladimir’s Seminary Press, 1987).
6. Kallistos Ware, “A Conversation with Metropolitan Kallistos Ware on the Sacramental Life,” The Illumined Heart, Ancient Faith Radio, March 7, 2008.
7. Hans Urs von Balthasar, Love Alone Is Credible, trans. D. C. Schindler (San Francisco: Ignatius Press, 2004), pp. 75–76.
8. Александр Мень, Библиологический словарь, ст. «Иакова Апостола Послание».
9. Dumitru Stăniloae, The Experience of God: Orthodox Dogmatic Theology, vol. 2, The World: Creation and Deification, trans. Ioan Ionita and Robert Barringer (Brookline, MA: Holy Cross Orthodox Press, 2000), pp. 18–19.
10. Hans Urs von Balthasar, “Eucharist: Gift of Love.”