Право на собственное суждение: ПЦУ и наследие имяславия

Имяславский спор является для Православной Церкви Украины не чужим эпизодом российской церковной истории, а неразрешённым общецерковным богословским вопросом, исторически затронувшим и православных Украины. Автокефальный статус ПЦУ создаёт возможность впервые сформулировать собственное украинское богословское отношение к нему.

История Православной Церкви знает немало богословских споров, которые в своё время казались окончательно разрешёнными, но спустя десятилетия вновь требовали осмысления. К числу таких споров относится и имяславие — движение, возникшее в начале XX века в среде русских монахов Афона и связанное прежде всего с вопросом о значении Имени Божия и его месте в молитвенной жизни. В 1912–1913 годах имяславие оказалось под осуждением Константинопольского патриархата и Святейшего синода Российской Церкви. За богословской полемикой последовали административные меры, изгнание монахов с Афона и фактическое прекращение организованного имяславского движения.

Прошло более ста лет, однако сам вопрос нельзя считать полностью исчезнувшим из православного богословия. Он периодически возвращается в трудах историков, философов и богословов, а оценки событий 1913 года остаются далеко не однозначными. Тем более что речь идёт не только об одном из эпизодов афонской истории. За спором об Имени стоял более широкий вопрос: каким образом молитвенное обращение к Богу связано с реальным присутствием Бога в жизни человека. Поэтому наследие имяславия имеет отношение не только к истории церковных конфликтов, но и к самой практике православной молитвы.

Для украинского православия эта тема имеет ещё одно измерение. В начале XX века православная церковь на украинских землях не обладала самостоятельной церковной субъектностью. Её епархии находились в составе Российской Церкви, а решения Петербургского синода автоматически становились обязательными и для них. Украинское духовенство и монашество оказалось вовлечено в последствия имяславского спора, не имея возможности выработать собственное отношение к происходящему. Более того, биографии некоторых участников движения непосредственно связаны с Украиной: один из наиболее известных защитников имяславия, иеросхимонах Антоний Булатович, последние годы жизни провёл на территории нынешней Сумской области, где и погиб в 1919 году.

Сегодня ситуация принципиально иная. Возникновение автокефальной Православной Церкви Украины означает не только изменение канонического и административного положения украинского православия. Автокефалия предполагает и способность к самостоятельному богословскому осмыслению собственного наследия. Это не означает необходимости пересматривать каждое решение прошлого и тем более не предполагает заранее заданной реабилитации тех или иных движений. Однако самостоятельная церковь имеет право задавать вопросы, которые прежде решались без её собственного участия.

В этом смысле имяславие представляет собой особенно интересный пример. ПЦУ не обязана механически воспроизводить богословские оценки Российской Церкви начала XX века. Вместе с тем речь не идёт и о простом отрицании решений Константинопольского патриархата. Гораздо важнее другое: имеет ли украинское православие сегодня основания самостоятельно вернуться к этой теме, изучить её исторический контекст и поставить вопрос о том, насколько справедливыми и исчерпывающими были прежние оценки?

Такой разговор едва ли должен начинаться с вынесения нового церковного приговора — оправдательного или обвинительного. Первым шагом могло бы стать признание самого факта, что вопрос заслуживает внимательного рассмотрения. Историческая дистанция позволяет сегодня обсуждать имяславский конфликт значительно спокойнее, чем это было возможно в атмосфере церковных и политических противостояний 1913 года.

И, возможно, именно здесь проявляется одна из сторон зрелости современной украинской церковной традиции. Самостоятельность заключается не только в праве самостоятельно избирать предстоятеля или выстраивать церковное управление. Она проявляется также в способности самостоятельно осмысливать наследие прошлого — в том числе те вопросы, на которые украинское православие когда-то получило готовые ответы, не имея возможности прежде задать их от собственного имени.

Спор, который был прекращён, но не завершён

Имяславский спор возник не как отвлечённая академическая дискуссия. Его истоком была молитвенная практика. В центре внимания оказалась Иисусова молитва и вопрос о том, что именно происходит, когда христианин призывает Имя Божие. Книга схимонаха Илариона «На горах Кавказа», вышедшая в начале XX века, получила широкое распространение в монашеской среде и особенно на Афоне. Она утверждала реальность Божьего присутствия в молитвенном призывании Имени и тем самым затрагивала тему, которая для монаха была не теоретической, а непосредственно связанной с духовным опытом.

Довольно быстро вокруг этих идей возник конфликт. Одни монахи увидели в них продолжение традиции Иисусовой молитвы и православного почитания Имени Божия. Другие сочли подобные формулировки опасными, поскольку в них можно было усмотреть смешение Бога с самим словом, которым Его называют. Спор обострялся, позиции становились всё более жёсткими, а богословская дискуссия постепенно превратилась в конфликт внутри афонского монашества.

В 1912–1913 годах последовала реакция церковной власти. Сначала против учения выступил Константинопольский патриархат, в юрисдикции которого находился Афон. Затем отрицательную оценку имяславию дал и Святейший синод Российской Церкви. Формулы, использовавшиеся сторонниками движения, были признаны богословски неприемлемыми. Особенно резкое неприятие вызвало выражение «Имя Божие есть Сам Бог», которое противники имяславцев воспринимали как прямое отождествление Бога с Его именем.

Однако дальнейшее развитие событий показало, что спор оказался гораздо сложнее первоначальных обвинений. Сами имяславцы отрицали, что считают божественными буквы или звуки человеческой речи. Они настаивали, что речь идёт не о слове как таковом, а о реальном присутствии и действии Бога в молитвенном призывании Его Имени. Поэтому стороны нередко спорили не только о содержании учения, но и о том, что именно утверждает противоположная сторона.

Проблему усугубляло то, что богословский спор почти сразу оказался связан с вопросами монастырского управления и церковной дисциплины. На Афоне возникли острые столкновения между сторонниками и противниками имяславия. Для Константинопольского патриархата это было уже не только учение, требующее богословской оценки, но и движение, нарушавшее внутренний порядок Святой Горы. Для российского церковного и государственного руководства ситуация также стала вопросом управления многочисленным русским монашеством на Афоне.

В результате конфликт был фактически прекращён административным путём. В 1913 году значительную группу монахов-имяславцев насильственно вывезли с Афона в Российскую империю. Само движение оказалось разгромлено организационно, а его участники — рассеяны. На уровне церковного сознания постепенно закрепилось представление, что имяславие было осуждено и тем самым вопрос закрыт.

Но уже через несколько лет выяснилось, что это не вполне так. На Поместном соборе Российской Православной Церкви 1917–1918 годов вопрос об имяславии был снова поставлен на рассмотрение. Была начата работа по его более обстоятельному изучению, включая историю конфликта, святоотеческое понимание Имени Божия и оценку решений 1913 года. Однако завершить эту работу Собор не успел. Революция, гражданская война и последующий разгром церковных структур сделали продолжение дискуссии практически невозможным.

Поэтому история имяславия представляет собой редкий случай, когда административная судьба движения оказалась решена значительно определённее, чем его богословская проблема. Имяславцы были удалены с Афона, их организации прекратили существование, а само название на долгие десятилетия приобрело почти исключительно отрицательное звучание. Но вопрос, который они поставили, не получил такого же окончательного ответа.

Сегодня это обстоятельство имеет принципиальное значение. Речь не идёт о необходимости автоматически оправдывать имяславцев или объявлять ошибочными решения церковной власти начала XX века. Важно лишь признать исторический факт: спор был прекращён, но в полном смысле слова не завершён. И именно поэтому спустя более века к нему возможно возвращаться не как к давно закрытой странице истории, а как к вопросу, который так и не был до конца проговорён.

Украинская церковь без собственного голоса

Для украинского православия история имяславского спора имеет особую сложность. В начале XX века православные епархии на украинских землях не существовали как самостоятельная церковная структура, способная вырабатывать и публично выражать собственную позицию по общецерковным богословским вопросам. Они находились в составе Российской Православной Церкви и были включены в систему её синодального управления.

Поэтому решения Святейшего синода по имяславскому вопросу распространялись и на украинские епархии как часть общей церковной дисциплины. Украинское духовенство, монашество и богословские школы оказывались участниками последствий этих решений, но не выступали в качестве отдельного субъекта, который мог бы сказать: это наше собственное суждение, выработанное нашей церковью.

В этом состоит важное отличие между формальной причастностью к церковному решению и реальным участием в его выработке. Украинское православие было включено в систему, внутри которой спор разрешался административно и богословски, но самостоятельного украинского голоса в этом процессе практически не существовало.

Это обстоятельство особенно важно сегодня, когда церковная ситуация изменилась. Возникновение Православной Церкви Украины означает появление институциональной возможности формулировать собственные оценки тех вопросов, которые раньше воспринимались преимущественно через решения других церковных центров.

Разумеется, это не означает, что ПЦУ должна автоматически пересматривать всё наследие синодального периода только потому, что оно было сформировано в рамках Российской Церкви. Такой подход был бы столь же несостоятельным, как и безусловное принятие любого прежнего решения лишь по причине его давности. Речь идёт о другом: о праве заново рассматривать те вопросы, которые имеют богословское значение и не получили окончательного общецерковного разрешения.

Имяславие как раз относится к числу таких тем. Украинская церковь исторически была вовлечена в последствия конфликта, но не имела возможности самостоятельно определить своё отношение к нему. Поэтому современное обращение к этой теме не обязательно должно пониматься как ревизия прошлого. Скорее, это попытка впервые сформулировать собственный взгляд на вопрос, который более ста лет воспринимался в уже готовой интерпретации.

В этом смысле имяславский спор становится частью более широкой проблемы церковной памяти. Насколько современная поместная церковь должна считать своим всё то, что когда-то было принято от её имени в условиях иной церковной и государственной системы? Где проходит граница между общим православным Преданием и решениями конкретной исторической эпохи? И возможно ли сегодня различать эти уровни без разрыва с церковной преемственностью?

Ответ на эти вопросы требует осторожности. Но сама их постановка уже свидетельствует о взрослении церковной субъектности. Церковь, которая способна лишь повторять готовые формулы прошлого, остаётся зависимой от чужого богословского опыта. Церковь, которая умеет уважительно, критически и ответственно переосмысливать наследие, начинает говорить собственным голосом.

Почему это всё же украинская тема

На первый взгляд имяславие может показаться сюжетом чужой церковной истории — афонским спором русских монахов, решавшимся между Константинополем и Петербургом. Однако для украинского православия это не совсем внешний эпизод. Православные украинских земель были включены в те же церковные структуры, подчинялись тем же решениям и несли на себе последствия тех же административных мер. Поэтому речь идёт не о попытке искусственно «украинизировать» имяславие, а о признании того, что украинская церковная история была частью общего процесса.

Особенно наглядно это видно на примере иеросхимонаха Антония Булатовича — одного из самых известных защитников имяславия. Его имя обычно связывают с Афоном, полемикой вокруг Имени Божия и драматическими событиями 1913 года. Но последние годы его жизни непосредственно связаны с территорией современной Украины. После возвращения из Афона он жил в Луциковке, на территории нынешней Сумской области, где и погиб в 1919 году.

Этот факт сам по себе не делает имяславие «украинским движением», но он разрушает представление о полной внешности темы для Украины. Один из ключевых участников спора завершил здесь свой жизненный путь, а сама история движения проходила через пространство, которое сегодня относится к украинской церковной и культурной памяти.

Кроме того, украинский след в имяславском движении, вероятно, шире, чем фигура Булатовича. Среди афонского монашества того времени были выходцы из разных губерний Российской империи, в том числе из украинских земель. Украинцы учились в духовных академиях и семинариях, участвовали в церковных дискуссиях, становились монахами и священнослужителями. Поэтому отдельного исследования заслуживает вопрос о том, насколько представители украинских епархий были вовлечены в сам конфликт, его обсуждение и последующее церковное осмысление.

Именно здесь открывается перспективное поле для дальнейшей работы. Можно искать имена выходцев из Киевской, Харьковской, Полтавской, Волынской, Подольской и других епархий среди афонских имяславцев, изучать реакцию духовной прессы, материалы духовных академий, переписку епископов и документы Собора 1917–1918 годов. Такая работа позволила бы перейти от общего утверждения об «участии Украины» к конкретной исторической картине.

Но даже до появления подобных исследований можно говорить о более общем основании. Украинское православие было включено в пространство, где имяславский спор не только обсуждался, но и административно разрешался. Оно не существовало тогда как отдельный субъект, однако было частью церковного организма, в котором происходили эти события. Следовательно, сегодня ПЦУ имеет полное основание считать эту тему частью собственного исторического наследия — хотя бы в той мере, в какой она унаследовала судьбу православия на украинских землях начала XX века.

Таким образом, имяславие оказывается для Украины не заимствованной темой, а одним из тех вопросов, которые долгое время существовали внутри церковной истории без самостоятельной украинской артикуляции. И именно поэтому его возвращение в украинскую богословскую дискуссию выглядит не искусственным жестом, а естественным продолжением работы с собственной церковной памятью.

Автокефалия как право мыслить самостоятельно

Создание Православной Церкви Украины изменило не только административную карту украинского православия. Вместе с автокефалией возникла и новая ответственность — способность самостоятельно формулировать отношение к вопросам, которые раньше приходили в Украину уже в виде готовых решений.

Это особенно важно в тех случаях, когда речь идёт не о догматах, общепринятых всей Православной Церковью, а о спорных исторических решениях отдельных церковных центров. Имяславие относится именно к таким темам. Его осуждение было связано с конкретной эпохой, конкретным конфликтом и конкретной системой церковного управления. Оно не стало предметом всеправославного соборного определения, которое исключало бы возможность дальнейшего обсуждения.

Для ПЦУ это открывает пространство для самостоятельного суждения. Речь не идёт о том, чтобы демонстративно отвергать решения Константинополя или Российской Церкви. Такой подход был бы скорее продолжением старой логики зависимости, только с обратным знаком. Намного важнее научиться различать уважение к церковному Преданию и некритическое воспроизведение всех решений прошлого.

Автокефальная церковь не существует в изоляции. Она остаётся частью вселенского православия, принимает его догматическое наследие и живёт в общении с другими Поместными Церквами. Но именно автокефалия предполагает, что по вопросам, которые не получили окончательного общецерковного разрешения, она способна вести собственную богословскую работу и приходить к собственным выводам.

В украинском контексте это имеет особое значение. На протяжении столетий значительная часть богословской повестки формировалась вне Украины. Одни вопросы определялись Петербургом и Москвой, другие — Константинополем, третьи вообще выпадали из поля внимания. Поэтому сегодня перед ПЦУ стоит задача не только институционального строительства, но и формирования собственной культуры богословского суждения.

Имяславский спор может стать хорошим примером такой работы. Он не относится к вопросам, от которых непосредственно зависит церковное единство, и не требует немедленного официального решения. Именно поэтому его можно рассматривать спокойно, без давления и заранее заданного результата. Это подходящая тема для того, чтобы показать: украинская церковь способна не просто наследовать позиции прошлого, но и самостоятельно возвращаться к сложным вопросам своей истории.

Такое возвращение не следует понимать как ревизию ради ревизии. Задача не в том, чтобы доказать неправоту прежних церковных властей. Задача в другом — выяснить, что именно было осуждено, насколько адекватно были услышаны сами имяславцы, какие обстоятельства повлияли на решения 1913 года и можно ли сегодня сформулировать вопрос точнее.

В этом смысле право на собственное суждение означает прежде всего право на собственное исследование. Прежде чем принимать позицию, необходимо восстановить контекст, прочитать источники, услышать аргументы сторон и отделить богословскую проблему от административного конфликта.

Для молодой автокефальной церкви такая способность особенно важна. Независимость становится содержательной только тогда, когда церковь умеет не только принимать собственные решения, но и самостоятельно мыслить о собственном прошлом.

Не реабилитация, а новое рассмотрение

Само слово «реабилитация» в данном случае может оказаться слишком сильным и даже несколько преждевременным. Оно предполагает, что вопрос уже исследован заново, прежние обвинения признаны ошибочными, а историческая справедливость требует официального пересмотра. Но применительно к имяславию мы пока находимся скорее на более раннем этапе — этапе возвращения самой темы в поле серьёзного церковного обсуждения.

Поэтому для ПЦУ, вероятно, было бы правильнее начинать не с требования реабилитации, а с признания того, что вопрос остаётся достойным изучения. Это уже само по себе было бы важным шагом. На протяжении десятилетий имяславие воспринималось главным образом через призму осуждения 1913 года, а само название фактически стало ярлыком, заранее определяющим отношение к движению. Между тем историческая дистанция позволяет сегодня рассматривать события более спокойно и различать богословскую проблему, монастырский конфликт и административные решения.

Такой подход особенно важен потому, что церковная реабилитация и историко-богословская переоценка — не одно и то же. Церковь может признать необходимость нового исследования, не отменяя сразу старых решений и не объявляя их ошибочными. Более того, именно такой путь выглядит наиболее ответственным: сначала источники, аргументы, контекст и обсуждение, а уже потом — возможные выводы.

В случае имяславия это означает прежде всего возвращение к самим текстам участников спора, а не только к их пересказам противниками. Необходимо учитывать, что в полемике начала XX века стороны нередко описывали позиции друг друга в наиболее резкой форме. Поэтому вопрос о том, что именно утверждали имяславцы и что именно было осуждено, требует отдельного внимания.

Для ПЦУ здесь открывается возможность занять не «за» и не «против», а исследовательскую позицию. Такой подход был бы полезен и с церковной, и с академической точки зрения. Он позволил бы избежать соблазна превратить имяславие в очередной символический фронт борьбы между «русским» и «греческим» православием. Вопрос значительно глубже и старше современных церковно-политических конфликтов.

Кроме того, слишком поспешная реабилитация могла бы создать ложное впечатление, будто ПЦУ стремится самоутверждаться через отрицание прежних церковных решений. Но самостоятельность не требует обязательного несогласия с предшественниками. Иногда собственное суждение может подтвердить старую позицию, иногда — уточнить её, а иногда — привести к пересмотру. Важно лишь, чтобы вывод был результатом собственной богословской работы, а не автоматически унаследованной формулой.

Поэтому сегодня вопрос следует поставить иначе: не «должна ли ПЦУ реабилитировать имяславие?», а «должна ли ПЦУ считать имяславский вопрос закрытым только потому, что он был закрыт для неё кем-то другим более ста лет назад?»

На этот вопрос, как представляется, ответ может быть вполне определённым. Нет оснований запрещать новое рассмотрение темы, которая не получила окончательного всеправославного разрешения и продолжает вызывать интерес у православных богословов. Более того, для украинской церкви такое обращение к наследию прошлого могло бы стать примером зрелого и спокойного отношения к собственной истории.

Возможно, итогом такого исследования действительно станет частичная или полная переоценка отношения к имяславцам. Возможно, напротив, прежние догматические предостережения покажутся украинским богословам в значительной мере оправданными. Но это уже следующий этап. Сегодня важнее другое: вернуть самому вопросу право быть услышанным.

Что ещё предстоит сделать

Если имяславский вопрос действительно возвращать в поле украинского православного богословия, следующим шагом должно стать не новое декларативное решение, а исследование того, что до сих пор остаётся почти не изученным именно в украинском контексте.

Прежде всего необходимо восстановить украинское присутствие в самом движении. Кто из выходцев с украинских земель оказался среди афонских имяславцев? Как воспринимали спор Киевская духовная академия, епархиальная пресса и духовенство украинских епархий? Существовали ли собственные оценки происходящего, которые не совпадали полностью с официальной позицией Петербургского синода? Пока эти вопросы практически не присутствуют в украинской церковной историографии.

Не менее важно проследить судьбу имяславцев после событий 1913 года. Их история не закончилась высылкой с Афона. Часть монахов продолжала церковную жизнь, служение и молитвенную практику уже после формального осуждения движения. В этом отношении особенно интересна судьба Антония Булатовича, последние годы которого связаны с Украиной. Изучение подобных биографий позволило бы увидеть не только историю идей, но и то, как церковное осуждение реально действовало в жизни конкретных людей.

Отдельного исследования требует и вопрос о последующей рецепции решений 1913 года. Одно дело — сам текст синодального постановления, другое — то, как оно воспринималось спустя десять, пятьдесят или сто лет. Церковная история знает случаи, когда формально не отменённые решения постепенно утрачивали прежнее значение или получали более осторожное истолкование. Поэтому важно выяснить не только, что было сказано тогда, но и какое место эти решения реально занимают в современном православном сознании.

Есть и ещё один аспект, который особенно важен для Украины. Большая часть литературы об имяславии до сих пор существует на русском, греческом и западноевропейских языках. Украинский читатель практически не имеет собственного корпуса источников по этой теме. Перевод ключевых текстов — произведений схимонаха Илариона, Антония Булатовича, документов Константинополя, российского Синода и материалов Собора 1917–1918 годов — уже сам по себе стал бы важным вкладом в развитие украинской православной мысли.

Поэтому непосредственным результатом возвращения к имяславской теме должно быть прежде всего создание пространства для исследования: публикация источников, работа с архивами, исторические и богословские статьи, дискуссия между специалистами. И только после этого можно будет спрашивать, требует ли вопрос какого-либо официального церковного ответа.

Возможно, самым важным результатом такого исследования окажется вовсе не пересмотр событий 1913 года. Ценность может состоять уже в том, что украинское православие начнёт восстанавливать те страницы собственной церковной истории, которые долгое время существовали лишь как часть истории других церковных центров.

Имяславие в этом отношении представляет собой хороший пробный камень. Не потому, что именно этот спор является сегодня главным для Церкви, а потому, что на его примере можно научиться работать с собственным сложным наследием — без страха перед неудобными вопросами, без поспешной реабилитации и без необходимости механически повторять ответы, сформулированные более века назад.